ВАЛЕРИЙ БЕЛЯКОВИЧ: Я - ФАТАЛИСТ | Театр на Юго-Западе

Наталья Савватеева • ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА №49, от 14 декабря 2016 года • 14.12.2016

ВАЛЕРИЙ БЕЛЯКОВИЧ: Я - ФАТАЛИСТ

Главная / Пресса / Сезон 40

Из последних разговоров с режиссёром

Об искусстве

Нет такого понятия «окраина» в искусстве. Человек или театр может географически находиться на окраине, но являться центром. А может быть в центре, а в искусстве – на окраине. И у каждого своя накопительная система. Кто-то работает, как батарейки в диктофоне, а кто-то заряжается от солнечной энергии. Утром и днём ловит солнечный божий свет, а вечером фонтанирует. И так до бесконечности, пока глотка глотает и зубы скрипят. Думаю, я к этому типу отношусь.


О Родине

Понятие Родины у меня от бабушки Евдокии Кирилловны из деревни Городецкие Выселки, что на рязанских просторах, где я жил до школы. Какие там закаты и кровавое солнце! Я смотрел на всё это ошарашенный и думал: «Вот это, наверное, и есть рай!» Когда солнце садится, из-за поворота появляется стадо – коровы и овцы. Они идут домой. Мо-мо, бе-бе! Такая симфония! И наша корова Жданка идёт... А через полчаса я пью молоко с хлебом, вкуснее которого не было ничего в жизни! И хлеб чёрный – лучше пирожного! Это какое-то счастье! Вся моя родословная по матери оттуда, из большой деревни, что сейчас практически умерла. Сталин поднял всё из руин, но какими усилиями? Нечеловеческими. В патриархальной деревне люди работали, были зажиточными, и деревня жила. Но их называли кулаками. Ту деревню уничтожили, и ту Россию мы потеряли. Что нужно сделать, чтобы люди полюбили землю? Земля-то рязанская жирная! Как Чехов говорил: «Воткнёшь оглоблю, тарантас вырастет». Но ведь у нас только у кого-то что-то начинает получаться, сразу едут рейдеры, сжигают, ломают. Варварство! Раньше всё шло логично: нарастали кольца, как на дереве, любовь к земле передавалась от отца к сыну, и никто не хотел уезжать. Уезжал только гений Ломоносов, который чувствовал призвание. А люди работали на земле и любили её. Несколько лет назад поехал на могилу бабушки и увидел мои искорежённые поля, ржавые бороны, разломанные дома, изуродованную речку, в которую страшно входить. Думаю, когда-то что-то должно измениться…


О Москве

Это мой любимый город. Когда еду по Ленинскому проспекту, могу назвать десяток дорогих для меня адресов. И по Комсомольскому тоже. Везде кто-то жил, везде я кого-то любил. Здесь мой ребёнок – Театр на Юго-Западе. Здесь МХАТ. На Ленинских горах всё исхожено, там первая любовь. Приезжаю на Востряковское кладбище, там родные гробы. Как без этого жить? Думаю, Москва стала лучше. Но расползлась почти до Калуги, чего я не понимаю.
О Крыме

Когда шла история с Крымом, я был в Японии, ставил «Гамлета». Бросал репетицию, шёл, смотрел и орал как Станиславский: «Не верю». И вдруг это произошло. Говорят про позицию Макаревича, у него какие-то свои экзерсисы в голове. А для меня Крым – мои первые гастроли. Мы сделали спектакль «Лекарь поневоле», Авилов там играл главную роль, и я там играл. У нас была небольшая группа – 10 человек. Мы приехали в Севастополь с одним фонарём, поставили его на площади и стали играть. И нас начали приглашать во все санатории, международные и пионерские лагеря, в воинские части, в консерваторию. Мы всюду в Крыму сыграли. Там потрясающие люди, которые сразу повели нас в Херсонес. И когда этот город-герой Севастополь, за который столько было пролито крови, вдруг так легко отошёл куда-то кому-то, было очень странно. И я жил всё время с этой занозой в сердце. И Путин эту занозу вытащил. Для меня Крым – это так много! И Севастополь тоже! Нас не разорвать!


О русском духе

Нам не хватает общего патриотического подъёма в стране. Вот сейчас он наметился благодаря Крыму и позиции Путина. И если будет в воздухе летать этот победительный настрой, то автоматом пойдут и другие благости в сторону жизни – на бизнес, на искусство, на радость ощущения. Когда я жил на Рязанщине, у нас были сабантуи и русско-татарские фестивали. У меня есть фотография матери, где она в национальном русском наряде. Кто сейчас его наденет? Ни у кого его даже и нет. А вот в Японии у каждой женщины есть дома кимоно, и она надевает его на праздники. А у нас даже стесняются быть русскими! Не умеют, не могут и не знают, как по-русски плясать и петь. Я пришёл в Белгородский театр и говорю артистке: «Ну-ка, давай, спой частушку!» – «А я не знаю». – «Как не знаешь? Ты работаешь в Белгороде, это же самая русская земля! И ты, артистка, не знаешь частушки? Да у тебя должна быть на каждый случай жизни частушка. Народ так жил и так пел».
Об испытаниях

У меня всегда была тоска по большой сцене. И хотя в Театре Станиславского сцена не такая большая, зал неуютный и всё протухло-пропахло рестораном, я принял предложение Департамента культуры. Потом мне Господь сказал: «Попробовал, посмотрел, ещё хочешь?» и убрал оттуда. Сейчас я уже никуда не пойду. Да мне никто здесь и не предложит. Позвали в Японию возглавить театр в Токио, я там 25 лет работаю, заслужил. Там всё по любви. А мы всё время идём через насилие, кровь, лишения, депортации народов, ГУЛАГ. Но без опыта Театра Станиславского как бы я понял что-то в жизни? Без армии, где прыгал с парашюта, тоже чего-то не знал бы. А не родись у меня сын, я вряд ли знал бы, как рождаются дети. Это всё опыт. Иногда страшный. Я – фаталист и не захотел бросить Театр Станиславского, когда уже вложил столько здоровья и только начал выправлять положение: влюбил в себя коллектив, пошла публика. Но тут подключились такие связи и силы, которые по наивности мне и не снились. Я в этой ситуации был не просто пострадавшим, а мучеником: месяц комы, месяц реанимации, реабилитация. Но у меня обиды ни на кого нет. Всё зарубцевалось. Просто я себя не берёг, думал, мне по-прежнему 24 года, и я начал создавать Театр на Юго-Западе. Я привык гореть.


О красоте

Красота отдельно от ума – это какая-то несправедливость. В тех женщинах, что меня в жизни ошарашивали, всегда было соединение мудрости, тепла и красоты. Нельзя сказать, что та женщина красивая, а эта нет. Все красивые. Как у Чехова, мол, совсем дуру не ищи, у каждой дуры свой ум есть. Так и у каждой женщины есть своя красота. Часто хотят сохранить красоту и молодость. В Голливуде на постановке пьесы Горького «На дне» мне было трудно найти натуральную женщину на роль Василисы: в этом Америка переплюнула всех. У нас тоже это делают, не желая стареть. Но меняются до неузнаваемости, вытравляя из себя естество. Артисту ничего не должно мешать, он не должен думать об аппарате, а только о существе. А все переделанные думают, хорошо ли они смотрятся. Тут я увидел творческий вечер Ады Роговцевой. У неё горе: умерли муж, сын. Но она ничего с собой не делала и была прекрасна в своём возрасте! Думаю, что Татьяна Доронина, которую я очень люблю, тоже не делает никаких подтяжек. И она выходит на сцену и потрясает.


О любви

Если не люблю, я не творю. И мне нужна любовь в высшем её проявлении, которая, вспыхнув в чьём-то сердце, греет и даёт силы. Почему я в Театре на Юго-Западе поставил «Игру в кубики» за семь дней? Потому что здесь потрясающие артисты и они меня любят. А без любви мы бы колупались два года и ничего не сделали. У нас театр – семья, театр – дом, и актёры в труппе разные. Но чтобы их раскрыть, должен быть такой любящий отец, как я.

Оринигал статьи тут

Наталья Савватеева • ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА №49, от 14 декабря 2016 года • 14.12.2016